Сукин сын [Авторская редакция 2017 года] - Игорь Валентинович Волознев

что они не смоются. Но иногда я развлекался с ними в лесу, на пустырях, на чердаках… Трупы там же и оставлял. А тех, которых привозил сюда, сказать, куда девал? А? — Маньяк, скаля в ухмылке щербатый рот, заглянул в отверстие. — Догадайся, ты же сыщик! Правильно! Они здесь! — Он окинул взглядом стены. — Все тут, сучки! Некоторые были ещё живы, когда я закладывал их кирпичами. Мне нравилось слушать их вопли. Я оставлял им отверстие на целые сутки. Чтобы развлечься. Ты бы послушал, как они рыдали, как умоляли меня! Ну и музыка была! Симфония! У меня даже запись есть. Хочешь, принесу, послушаешь?

Ребрин молчал.

— Ты чо, язык проглотил со страху? — Бурлаков плеснул в отверстие водой. — Ладно, повеселю тебя напоследок. Менты ведь, когда поймают преступника, начинают выспрашивать: как убивал, в какой руке нож держал, куда бил, что говорил… Ведь так? Очень их интересуют подробности. Даже следственные эксперименты проводят. Дают убийце резиновую куклу и заставляют кромсать её, показывать, значит, как это в натуре было. Ты, сыскарь, почти что мент, тебя это тоже должно интересовать. А то как же: ты мозгами ворочал, гонялся за мной, нашёл, и что же, так и не узнаешь самого главного — как я их трахал? Для тебя это даже обидно. Скажи: арестованный Бурлаков! Доложите следствию, как всё было! С самого начала! — Маньяк развеселился. — Доложим, товарищ следователь! Сейчас! Всё доложим и покажем!…

Он скрылся за дверью и через несколько минут вернулся, толкая перед собой связанную светловолосую девушку лет девятнадцати. На ней были джинсы в обтяжку и приталенная блузка. Волосы растрепались, от косметики на лице почти ничего не осталось. Покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что она проплакала не один час, находясь в плену у маньяка.

— Запиши, сыскарь: она голосовала на Ярославском шоссе, и я согласился подбросить её до Москвы.

Он схватил пленницу за плечи и развернул лицом к Ребрину. Она в страхе озиралась, глядя на разбросанные деньги.

— А тех шлюх, которых тебя заставил искать Новицкий, я заманил ещё проще. Две сотни баксов — и они у меня в машине! Да, босс правильно думал. Их оприходовал убийца его дочки, то есть я. Не могу сдержать себя, когда вижу хорошенькую рыжую куколку… — Он развязал пленнице руки. — Ты хоть и не рыжая, но сейчас станешь. Раздевайся, быстро… Кстати, — он обернулся к сыщику, — за бабами я ездил на машине Дроздова. Не буду же я светиться на своей собственной тачке… Может, тебя всё ещё интересует, куда делись те две, которых я снял у «Космоса» и на Тверской? Они рядом с тобой, — он показал на стену правее Ребрина. — Им там им уютно и не дует!

Маньяк снова занялся пленницей.

— Чо, ещё не разделась? Быстрее шевелись!

Когда она сняла с себя всё, он подвёл её к умывальнику.

— Заткни отверстие пробкой и наполни раковину водой, — он поставил перед ней флакон. — Будем краситься. Ты имеешь шанс выбраться отсюда с целой кучей таких бумажек, если сделаешь всё, как я говорю.

Косясь на него в испуге, девушка выдавила из флакона немного краски. Потом склонилась над раковиной и окунула голову в воду. Бурлаков подошёл к ней сзади и медленно, явно наслаждаясь, провёл пальцем по её позвоночнику — сверху вниз. Вздрогнув, словно от ожога, она замерла на мгновение, потом снова начала полоскать волосы. Маньяк просунул ей под мышку руку и провёл ладонью по её груди, и вдруг с силой сжал её. Пленница завизжала.

— Крась, крась, шалава, — хрипел убийца.

Навязчивое воспоминание, как всегда в такие минуты, вновь выплыло из глубин его памяти. Бурлаков со стоном сжал зубы. Он знал, что оно теперь не уйдёт. Он будет вспоминать одно и то же, одно и то же, — до тех пор, пока не снимет это настойчивое, тяжкое напряжение в паху…

* * *

Свет в их деревенском доме притушен. Пахнет сивухой. Отец, как всегда, пьян.

Только что он выпорол своего четырнадцатилетнего сына ремнём и теперь снова пил, сидя в грязной, скудно обставленной комнате за столом, накрытым клеенкой. Младший Бурлаков и мать старались не попадаться ему на глаза. Раздался звон разбитого стекла. Это пустая бутылка полетела на пол.

— Райка! — заревел отец. — Сюда иди! Быстро!

Мать покорно пошла в комнату. Затворила за собой дверь. Подросток хорошо знал, что там сейчас будет. Опять заскрипят пружины старой кровати и мать начнёт вскрикивать, а потом заливисто кричать. Эти крики были ему неприятны и в то же время будоражили. Он приникал ухом к двери, жадно прислушивался, ловил каждый звук. Но на этот раз произошло что-то другое…

— С Курёхиным гуляла, сука? — рявкнул отец.

— Нет!

— Вас видели!

За дверью что-то повалилось на пол. Бурлаков-младший услышал стон матери и понял: это она упала. Послышались звуки ударов. Мать вскрикивала. Как не похожи были эти крики на те, которые раздавались обычно вместе со скрипом пружин!

Вдруг мать вскрикнула особенно громко, и отец зарычал:

— Умри, зараза! Лучше срок отмотаю, чем буду тут с тобой триппер курёхинский ловить!

Слушать дальше Анатолий не мог. Злость на отца, накопившаяся в нём, выплеснулась вспышкой неистового гнева. Он набросился на дверь плечом. Она раскрылась с первого же удара. Мать, голая, лежала на полу. Из её рта сочилась кровь, на теле пунцовели синяки. Отец, тоже голый, весь заросший волосами, лупцевал её кулаками по лицу и груди. Она пыталась закрыться руками, отползти, но он с пьяным рёвом удерживал её.

Подросток схватил его за плечи и опрокинул навзничь. Падая, отец чувствительно приложился затылком к ножке кровати. Заворочался на полу, закряхтел, силясь подняться. Смотрел на сына налившимися кровью глазами.

— Сопляк… Щас доберусь до тебя…

Анатолий ударил его ногой в живот. Отец рассвирепел, схватил подвернувшийся стул и швырнул в сына. Младший Бурлаков увернулся. Гнев, казалось, затопил всё существо Анатолия, ударил в голову, словно выпитый стакан водки. Он уже ничего не соображал. Руки его дрожали, взгляд туманился.

Отец, матерясь, полз к нему. Подросток схватил стул и обрушил его на голову родителя.

— Нет! — взвизгнула мать, но было поздно.

Деревянная доска разломилась пополам. Отец откинулся на пол. Тело его, судорожно дёрнувшись, вдруг как-то странно, неестественно изогнулось — и в таком положении застыло.

Шумно переводя дыхание, Анатолий уставился на родителя. Мать привстала и тоже смотрела на труп. Из проломленной головы отца толчками выбивалась кровь. Лицо и всё тело стремительно заливала меловая бледность.

— Ты его убил… — прошептала мать.

Она поднялась на ноги. Подошла, пошатываясь, к кровати и легла,